Герман Гессе. Степной волк - страница 7


кругом  стояли  смущенные  и изолгавшиеся поминальщики, которые

много бы дали за  то,  чтобы  снова  поверить  в  эти  когда-то

священные  для  них жестяные скрижали или сказать хоть какое-то

честное, серьезное слово отчаяния  и  скорби  об  этом  ушедшем

мире,  а  не  просто  стоять у могилы со смущенной ухмылкой. От

злости я порезал себе подбородок в том же, что и всегда,  месте

и прижег ранку квасцами, но все равно должен был сменить только

что надетый свежий воротничок, хотя совершенно не знал, зачем я

все это делаю, ибо не испытывал ни малейшего желания идти туда,

куда  меня  пригласили.  Но какая-то часть Гарри снова устроила

спектакль,   назвала   профессора   славным   малым,   захотела

человеческого  запаха,  болтовни,  общенья,  вспомнила красивую

жену профессора, нашла мысль о вечере у гостеприимных хозяев  в

общем-то  вдохновляющей,  помогла  мне  налепить  на подбородок

английский пластырь, помогла мне одеться и повязать  подобающий

галстук и мягко убедила меня поступиться истинным моим желанием

остаться  дома.  Одновременно  я  думал:  так  же, как я сейчас

одеваюсь и выхожу, иду к профессору и обмениваюсь с  ним  более

или  менее  лживыми  учтивостями,  по  существу  всего этого не

желая, точно так поступает, живет и действует большинство людей

изо дня в день, час за часом, они вынужденно, по существу этого

не желая, наносят визиты, ведут  беседы,  отсиживают  служебные

часы,  всегда  поневоле, машинально, нехотя, все это с таким же

успехом могло бы делаться машинами или вообще  не  делаться;  и

вся  эта нескончаемая механика мешает им критически -- как я --

отнестись к  собственной  жизни,  увидеть  и  почувствовать  ее

глупость  и мелкость, ее мерзко ухмыляющуюся сомнительность, ее

безнадежную тоску и скуку. О, и  они  правы,  люди,  бесконечно

правы,  что  так  живут,  что  играют  в свои игры и носятся со

своими ценностями, вместо того чтобы сопротивляться этой унылой

механике и с отчаяньем глядеть в пустоту, как  я,  свихнувшийся

человек.  Если  я  иногда  на  этих  страницах презираю людей и

высмеиваю, то да не подумают, что я хочу свалить на  них  вину,

обвинить  их, взвалить на других ответственность за свою личную

беду! Но я-то, я, зайдя так далеко и стоя на  краю  жизни,  где

она  проваливается в бездонную темень, я поступаю несправедливо

и лгу, когда притворяюсь перед собой и перед другими, будто эта

механика продолжается и для меня, будто я тоже принадлежу еще к

этому милому ребяческому миру вечной игры!

     Вечер и впрямь принял удивительный оборот42.  Перед  домом

своего  знакомого  я на минуту остановился и взглянул вверх, на

окна. Вот здесь живет этот человек, подумал я, трудится год  за

годом,   читает   и  комментирует  тексты,  ищет  связей  между

переднеазиатскими  и  индийскими  мифологиями  и  тем  доволен,

потому  что  верит  в  ценность  своей  работы,  верит в науку,

которой служит, верит в  ценность  чистого  знания,  накопления

сведений,  потому что верит в прогресс, в развитие. Войны он не

почувствовал,  не  почувствовал,  как  потряс  основы  прежнего

мышленья    Эйнштейн   (это,   полагает   он,   касается   лишь

математиков), он не видит,  как  вокруг  него  подготавливается

новая   война,  он  считает  евреев  и  коммунистов  достойными

ненависти, он добрый, бездумный,  довольный  ребенок,  много  о

себе  мнящий, ему можно лишь позавидовать. Я собрался с духом и

вошел, меня встретила горничная в  белом  переднике,  благодаря

какому-то предчувствию я хорошо запомнил место, куда она убрала

мои  пальто  и  шляпу, горничная провела меня в теплую, светлую

комнату, попросила подождать, и вместо  того  чтобы  произнести

молитву или соснуть, я из какого-то озорства взял в руки первый

попавшийся  предмет.  Им  оказалась  картинка в рамке с твердой

картонной подпоркой-клапаном, стоявшая на  круглом  столе.  Это

была  гравюра,  и изображала она писателя Гете43, своенравного,

гениально причесанного старика  с  красиво  вылепленным  лицом,

где,  как  положено,  были  и знаменитый огненный глаз, и налет

слегка сглаженных  вельможностью  одиночества  и  трагизма,  на

которые  художник  затратил  особенно много усилий. Ему удалось

придать этому демоническому старцу, без ущерба для его глубины,

какое-то  не  то  профессорское,  не  то  актерское   выражение

сдержанности  и  добропорядочности и сделать из него в общем-то

действительно красивого старого господина, способного  украсить

любой  мещанский  дом.  Картинка эта, вероятно, была не глупей,

чем все картинки такого рода,  чем  все  эти  милые  спасители,

апостолы,   герои,   титаны   духа   и   государственные  мужи,

изготовляемые прилежными ремесленниками,  взвинтила  она  меня,

вероятно, лишь известной виртуозностью мастерства; как бы то ни

было,  это  тщеславное и самодовольное изображение старого Гете

сразу же резануло меня отвратительным диссонансом --  а  я  был

уже достаточно раздражен и настропален -- и показало мне, что я

попал  не  туда.  Здесь  были  на  месте  красиво стилизованные

основоположники  и  национальные  знаменитости,  а  не  степные

волки.

     Войди   сейчас  хозяин  дома,  мне,  наверно,  удалось  бы

ретироваться под каким-нибудь подходящим  предлогом.  Но  вошла

его  жена,  и  я  покорился  судьбе,  хотя  и чуял недоброе. Мы

поздоровались, и за  первым  диссонансом  последовали  новые  и

новые.  Она  поздравила  меня  с тем, что я хорошо выгляжу, а я

прекрасно знал, как постарел я за годы, прошедшие  после  нашей

последней  встречи;  уже  во  время  рукопожатья  мне неприятно

напомнила об этом подагрическая боль в  пальцах.  А  потом  она

спросила  меня,  как  поживает  моя  милая жена, и мне пришлось

сказать, что жена ушла от меня и наш  брак  распался.  Мы  были

рады,  что появился профессор. Он тоже приветствовал меня очень

тепло, и вся ложность, весь комизм этой ситуации  вскоре  нашли

себе  донельзя  изящное  выражение.  В  руках у профессора была

газета, подписчиком которой он состоял,  орган  милитаристской,

подстрекавшей  к  войне партии, и, пожав мне руку, он кивнул на

газету  и  сказал,  что  в  ней  есть  статья  об  одном   моем

однофамильце,  публицисте  Галлере,  --  это,  видно,  какой-то

безродный негодяй, он потешался над кайзером и выразил  мнение,

что  его родина виновата в развязывании войны ничуть не меньше,

чем вражеские страны. Ну и тип, наверно! Но теперь  он  получил

отповедь,  редакция  лихо  отчитала этого прохвоста, заклеймила

позором. Мы, однако, перешли к  другой  теме,  когда  профессор

увидел,  что  эта  материя  не  интересует меня, и у хозяев и в

мыслях не было, что такое исчадие ада может сидеть перед  ними,

а  дело  обстояло  именно  так, этим исчадием ада был я. Зачем,

право, поднимать шум и беспокоить людей! Я посмеялся про  себя,

но  уже  потерял  надежду на какие-либо приятные впечатления от

этого вечера. Я хорошо помню этот момент. Ведь как  раз  в  тот

момент,  когда профессор заговорил об изменнике родины Галлере,

скверное  чувство  подавленности  и  отчаяния,  нараставшее   и

усиливавшееся  во мне с похорон, сгустилось в страшную тяжесть,

в физически ощутимую (внизу живота)  боль,  в  давяще-тревожное

чувство рока. Что-то, я чувствовал, подстерегало меня, какая-то

опасность подкрадывалась ко мне сзади. К счастью, сообщили, что

ужин  готов.  Мы  перешли  в  столовую,  и,  то и дело стараясь

сказать или спросить что-нибудь безобидное, я съел больше,  чем

привык   съедать,  и  чувствовал  себя  с  каждой  минутой  все

отвратительнее. Боже мой, думал  я  все  время,  зачем  мы  так

напрягаемся?  Я ясно чувствовал, что и моим хозяевам было не по

себе и что их живость стоила им труда,  то  ли  оттого,  что  я

действовал   на   них   сковывающе,   то   ли  из-за  какого-то

неблагополучия в доме. Они спрашивали меня все о  таких  вещах,

что  отвечать  откровенно  никак  нельзя  было, вскоре я совсем

запутался во лжи и боролся  с  отвращеньем  при  каждом  слове.

Наконец,  чтобы  отвлечь  их,  я стал рассказывать о похоронах,

свидетелем которых сегодня был. Но я не нашел верного тона, мои

потуги на юмор действовали удручающе, мы расходились  в  разные

стороны  все  больше  и  больше,  во  мне смеялся, оскаливаясь,

степной волк, и за десертом все трое больше помалкивали.

     Мы вернулись в ту первую  комнату,  чтобы  выпить  кофе  и

водки,  может  быть,  это  немного  нам помогло бы. Но тут царь

поэтов снова попался мне на  глаза,  хотя  его  уже  убрали  на

комод.  Он  не  давал  мне  покоя,  и,  прекрасно  слыша в себе

предостерегающие голоса, я снова взял его в руки и начал с  ним

объясняться.   Я  был  прямо-таки  одержим  чувством,  что  эта

ситуация невыносима, что я должен сейчас либо отогреть и увлечь

хозяев, настроить их на свой тон, либо довести дело и вовсе  до

взрыва.

     -- Будем   надеяться,  --  сказал  я,  --  что  у  Гете  в

действительности  был  не  такой  вид!   Это   тщеславие,   эта

благородная  поза,  это достоинство, кокетничающее с уважаемыми

зрителями,  этот  мир   прелестнейшей   сентиментальности   под

покровом   мужественности!   Можно,   разумеется,   очень   его

недолюбливать, я тоже часто очень  недолюбливаю  этого  старого

зазнайку, но изображать его так -- нет, это уж чересчур.

     Разлив   кофе  с  глубоким  страданием  на  лице,  хозяйка

поспешила     выйти     из     комнаты,      и      ее      муж

полусмущенно-полуукоризненно  сказал мне, что этот портрет Гете

принадлежит его жене и что она его особенно любит.

     -- И даже будь вы объективно правы,  чего  я,  кстати,  не

считаю, вам не следовало выражаться так резко.

     -- Тут  вы  правы,  --  признал я. -- К сожалению, это моя

привычка, мой порок -- выбирать всегда как можно  более  резкие

выражения,  что,  кстати,  делал  и  Гете  в  лучшие свои часы.

Конечно, этот слащавый, обывательский, салонный Гете никогда не

употребил  бы  резкого,  меткого,  точного   выражения.   Прошу

прощения  у вас и у вашей жены -- скажите ей, что я шизофреник.

А заодно позвольте откланяться.

     Ошарашенный  хозяин  попытался   было   возразить,   снова

заговорил  о  том,  как прекрасны и интересны были прежние наши

беседы, и что мои догадки насчет Митры и  Кришны  произвели  на

него  тогда  глубокое  впечатленье,  и  что он надеялся сегодня

опять... и так далее. Я поблагодарил  его  и  сказал,  что  это

очень  любезные слова, но, увы, у меня начисто пропал интерес к

Кришне и охота вести ученые разговоры, и  сегодня  я  врал  ему

многократно,  например,  в  этом городе я нахожусь не несколько

дней, а несколько месяцев, но живу  уединенно  и  уже  не  могу

бывать  в приличных домах, потому что, во-первых, я всегда не в

духе и страдаю от подагры, а  во-вторых,  обычно  пьян.  Далее,

чтобы  внести полную ясность и хотя бы уйти не лжецом, я должен

заявить уважаемому хозяину, что он меня сегодня  очень  обидел.

Он стал на глупую, тупоумную, достойную какого-нибудь праздного

офицера,  но не ученого позицию реакционной газетки в отношении

взглядов Галлера. А этот Галлер,  этот  "тип",  этот  безродный

прохвост  не  кто  иной, как я сам, и дела нашей страны и всего

мира обстояли бы лучше, если бы хоть те немногие, кто  способен

думать,  взяли сторону разума и любви к миру, вместо того чтобы

слепо и исступленно стремиться к новой войне. Так-то,  и  честь

имею.

     С   этими  словами  я  поднялся,  простился  с  Гете  и  с

профессором, сорвал с вешалки свои вещи и убежал. Громко выл  у

меня  в душе злорадный волк, великий скандал разыгрывался между

обоими Гарри. Ведь этот неприятный вечерний час имел для  меня,

мне   сразу   стало   ясно,  куда  большее  значение,  чем  для

возмущенного  профессора;  для  него  он  был   разочарованием,

досадным  эпизодом,  а  для меня последним провалом и бегством,

прощанием  с  мещанским,  нравственным,  ученым  миром,  полной

победой  степного  волка.  И  прощался я с ними как беглец, как

побежденный, признавая себя  банкротом,  прощался  без  всякого

утешения,  без  чувства  превосходства,  без  юмора.  Со  своим

прежним  миром  и   с   прежней   родиной,   с   буржуазностью,

нравственностью,  ученостью  я  прощался  в  точности  так, как

прощается заболевший язвой желудка с жареной свининой. В ярости

бежал я под фонарями, в ярости и смертельной тоске.  Какой  это

был  безотрадный,  позорный,  злой  день, от утра до вечера, от

кладбища до сцены в доме профессора!  Зачем?  Почему?  Есть  ли

смысл  обременять себя другими такими днями, снова расхлебывать

ту же кашу? Нет! И сегодня же ночью я покончу с этой  комедией.

Ступай домой, Гарри, и перережь себе горло! Хватит откладывать.

     Я  метался  по  улицам,  гонимый  бедой. Конечно, это была

глупость с моей стороны -- оплевать славным людям украшение  их

салона,  глупость  и невежливость, но я не мог поступить иначе,

не   мог   больше   мириться   с   этой   укрощенной,   лживой,

благоприличной  жизнью.  А  поскольку  с  одиночеством  тоже  я

мириться, казалось, больше не мог,  поскольку  мое  собственное

общество  вконец мне осточертело, поскольку я бился и задыхался

в безвоздушном пространстве своего ада, какой у  меня  еще  был

выход?  Не  было  никакого.  О мать и отец, о далекий священный

огонь моей молодости, о тысячи радостей, трудов  и  целей  моей

жизни!   Ничего  у  меня  от  всего  этого  не  осталось,  даже

раскаянья,  остались  лишь  отвращенье  и  боль.  Никогда  еще,

казалось  мне, сама необходимость жить не причиняла такой боли,

как в этот час.

     Я передохнул в каком-то унылом трактире за заставой, выпил

там воды с коньяком и снова побежал дальше,  гонимый  дьяволом,

вверх  и  вниз  по  крутым  и кривым улочкам старого города, по

аллеям, через вокзальную площадь. "Уехать!" -- подумал я, вошел

в вокзал, поглазел на  висевшие  на  стенах  расписания,  выпил

немного  вина,  попытался  собраться  с мыслями. Все ближе, все

явственнее видел я теперь призрак, который  меня  страшил.  Это

было  возвращение  домой, в мою комнату, это была необходимость

смириться с отчаяньем! От нее не уйти, сколько часов ни  бегай,

не  уйти  от  возвращения  к  моей  двери, к столу с книгами, к

дивану с портретом моей любимой над ним, не уйти от  мгновенья,

когда  надо  будет  открыть бритву и перерезать себе горло. Все

явственнее вставала передо мной эта картина, и все  явственнее,

с  бешено колотящимся сердцем, чувствовал я самый большой страх

на свете -- страх смерти! Да,  у  меня  был  неимоверный  страх

перед   смертью.  Хоть  я  и  не  видел  другого  выхода,  хотя

отвращение, страдание и отчаяние сдавили меня со  всех  сторон,

хотя  ничто уже не могло меня приманить, принести мне надежду и

радость, я  испытывал  несказанный  ужас  перед  казнью,  перед

последним  мгновеньем,  перед обязанностью холодно полоснуть по

собственной плоти!

     Я не видел способа уйти от того, что меня  страшило.  Даже

если сегодня в борьбе отчаяния с трусостью победит трусость, то

все  равно  завтра и каждодневно передо мной снова будет стоять

отчаянье, да еще усугубленное моим презреньем к себе. Так  я  и

буду  опять  хвататься  за  бритву и опять отбрасывать ее, пока

наконец не свершится. Уж лучше сегодня же! Я  уговаривал  себя,

как  ребенка,  разумными  доводами,  но  ребенок  не слушал, он

убегал, он хотел жить. Опять меня рывками носило по  городу,  я

огибал свою квартиру размашистыми кругами, непрестанно помышляя

о  возвращенье и непрестанно откладывая его. Время от времени я

задерживался в кабачках, то на одну рюмку, то на две  рюмки,  а

потом  меня  снова  носило по городу, размашисто кружило вокруг

моей цели, вокруг  бритвы,  вокруг  смерти.  Порой,  смертельно

устав,  я  присаживался  на  скамью, на край фонтана, на тумбу,

слышал, как стучит мое сердце, стирал со лба пот, бежал  снова,

в смертельном страхе, в теплящейся тоске по жизни.

     Так,   поздно   ночью,   меня   принесло   в   отдаленное,

малознакомое мне предместье, к ресторану,  за  окнами  которого

неистовствовала  танцевальная  музыка.  Проходя в подворотню, я

прочел старую вывеску над ней: "Черный орел". В  ресторане  шла

ночная жизнь -- шум, толчея, дым, винные пары и крики, в заднем

зале  танцевали,  там  и  бушевала музыка. Я остался в переднем

зале, где находились сплошь простые,  частью  бедновато  одетые

люди,  тогда как в заднем, бальном, показывались и гости весьма

элегантные. Сутолока оттеснила меня в глубину зала, к стоявшему

близ буфета столику, где на  скамье  у  стены  сидела  красивая

бледная  девушка в тонком, с глубоким вырезом бальном платьице,

в  волосах  у  нее  был  увядший  цветок44.   Увидев,   что   я

приближаюсь, девушка внимательно и приветливо взглянула на меня

и, улыбнувшись, подвинулась, чтобы освободить мне место.

     -- Можно? -- спросил я и сел возле нее.

     -- Конечно, тебе можно, -- сказала она, -- ты кто?

     -- Спасибо,  --  сказал я, -- я никак не могу пойти домой,

не могу, не могу, я хочу остаться здесь,  возле  вас,  если  вы

позволите. Нет, я не могу пойти домой.

     Она  закивала головой как бы в знак понимания, и когда она

кивала, я смотрел на локон, падавший у нее со лба к  уху,  и  я

увидел,  что  увядший  цветок  --  это камелия. Из другого зала

гремела музыка, у буфета официантки торопливо выкрикивали  свои

заказы.

     -- Оставайся   здесь,  --  сказала  она  голосом,  который

действовал на меня благотворно. -- Почему же ты не можешь пойти

домой?

     -- Не могу. Дома ждет меня... нет, не  могу,  это  слишком

страшно.

     -- Тогда  не спеши и останься здесь. Только протри сначала

очки, ты же ничего не видишь. Вот так,  дай  свой  платок.  Что

будем пить? Бургундское?

     Она  вытерла  мои  очки; теперь лишь я увидел отчетливо ее

бледное, резко очерченное лицо с  накрашенным,  алым  ртом,  со

светлыми, серыми глазами, с гладким, холодным лбом, с коротким,

тугим  локоном возле уха. Она доброжелательно и чуть насмешливо

стала меня опекать, заказала вина, чокнулась со мной и при этом

посмотрела вниз, на мои башмаки.

     -- Боже, откуда ты явился? У тебя  такой  вид,  словно  ты

пришел пешком из Парижа. В таком виде не приходят на бал.

     Я   ответил   уклончиво,  немного  посмеялся,  предоставил

говорить ей. Она мне очень нравилась, и это удивило меня,  ведь

таких  юных  девушек  я  до  сих пор избегал и смотрел на них с

некоторым недоверием. А она держалась со мной именно  так,  как

мне  и  нужно  было  в  этот  момент  --  о, она и потом всегда

понимала, как нужно со мной держаться. Она обращалась со мной в

той мере бережно, в какой мне это нужно  было,  и  в  той  мере

насмешливо,  в какой мне это нужно было. Она заказала бутерброд

и велела мне его  съесть.  Она  налила  мне  вина  и  приказала

выпить,  только  не слишком быстро. Потом она похвалила меня за

послушание.

     -- Ты молодец, -- сказала она ободряюще, -- с тобой легко.

Пари, что тебе уже давно не приходилось никого слушаться?

     -- Да, вы выиграли пари. Но откуда вы это знаете?

     -- Догадаться не мудрено. Слушаться  --  это  как  есть  и

пить:  кто  долго не пил и не ел, тому еда и питье дороже всего

на свете. Тебе нравится слушаться меня, правда?

     -- Очень нравится. Вы все знаете.

     -- С тобой легко. Пожалуй,  дружок,  я  могла  бы  тебе  и

сказать,  что тебя ждет дома и чего ты так боишься. Но это ты и

сам знаешь, нам незачем об этом говорить, верно? Глупости! Либо

ты вешаешься -- ну, так вешайся, значит,  у  тебя  на  то  есть

причины,  -- либо живешь дальше, и тогда заботиться надо только

о жизни. Проще простого.

     -- О, -- воскликнул я, -- если бы  это  было  так  просто!

Клянусь,  я  достаточно  заботился  о  жизни,  а все без толку.

Повеситься, может быть, трудно, я этого не знаю. Но жить  куда,

куда труднее! Видит Бог, до чего это трудно!

     -- Ну,  ты  увидишь,  что  это  очень легко. Начало мы уже

сделали, ты вытер очки, поел, попил. Теперь мы пойдем и немного

почистим твои брюки и башмаки, они в этом нуждаются. А потом ты

станцуешь со мной шимми.

     -- Вот видите, -- воскликнул я возбужденно, -- я  все-таки

был   прав!  Больше  всего  на  свете  мне  жаль  не  исполнить

какой-либо ваш приказ. А этот я не могу исполнить.  Я  не  могу

станцевать  ни  шимми,  ни  вальс,  ни  польку  или как там еще

называются  все  эти  штуки,  я  никогда  в  жизни  не   учился

танцевать.  Теперь  вы  видите,  что не все так просто, как вам

кажется?

     Красивая девушка улыбнулась своими алыми губами и покачала

четко очерченной, причесанной под мальчика  головкой.  Взглянув

на  незнакомку,  я нашел было, что она похожа на Розу Крейслер,

первую девушку, в которую я когда-то, мальчишкой, влюбился,  но

та  была  смугла и темноволоса. Нет, я не знал, кого напоминала

мне незнакомка, я знал только, что это воспоминание  относилось

к очень ранней юности, к отрочеству.

     -- Погоди,  --  воскликнула  она, -- погоди! Значит, ты не

умеешь танцевать? Вообще не умеешь? Даже уанстеп? И при этом ты

утверждаешь, что невесть  как  заботился  о  жизни?  Да  ты  же

соврал.  Ай-ай-ай,  в  твоем  возрасте пора бы не врать. Как ты

смеешь говорить, что заботился о жизни, если даже  танцевать-то

не хочешь?

     -- А если я не умею! Я этому никогда не учился.

     Она засмеялась.

     -- Но  ведь  читать и писать ты учился, правда, и считать,

и, наверно, учил еще латынь и французский и все  такое  прочее?

Спорю,  что  ты  десять  или двенадцать лет просидел в школе, а

потом еще, пожалуй, учился в университете и даже,  может  быть,

именуешься  доктором и знаешь китайский или испанский. Или нет?

Ну, вот. Но самой малости времени и денег на  несколько  уроков

танцев у тебя не нашлось! Эх, ты!

     -- Это  из-за  моих  родителей,  --  оправдался  я, -- они

заставляли меня учить латынь и греческий  и  тому  подобное.  А

учиться танцевать они мне не велели, у нас это не было принято,

сами родители никогда не танцевали.

     Она посмотрела на меня очень холодно, с полным презреньем,

и что-то  в  лице  ее  снова  напомнило мне времена моей ранней

юности.

     -- Вот как, виноваты,  значит,  твои  родители!  А  ты  их

спросил,  можно  ли тебе сегодня вечером пойти в "Черный орел"?

Спросил? Они уже давно умерли, говоришь? Ах, вот оно что!  Если

ты  из чистого послушания не стал в юности учиться танцевать --

ну  что  ж!  Хотя  не  думаю,  что  ты  был  тогда   таким   уж

пай-мальчиком. Но потом -- что же ты делал потом, все эти годы?

     -- Ах,  сам  не  знаю,  --  признался я. -- Был студентом,

музицировал, читал книги, писал книги, путешествовал...

     -- Странные же у тебя представления о жизни!  Ты,  значит,

всегда занимался трудными и сложными делами, а простым так и не

научился?  Не  было  времени?  Не  было охоты? Ну, что ж, слава

Богу, я не твоя мать. Но потом делать вид, что ты изведал жизнь

и ничего в ней не нашел, -- нет, это никуда не годится!

     -- Не бранитесь! -- попросил  я.  --  Я  же  знаю,  что  я

сумасшедший.

     -- Да  ну,  не морочь мне голову! Ты вовсе не сумасшедший,

господин профессор, по мне ты даже слишком  несумасшедший!  Ты,

мне    кажется,    как-то   по-глупому   рассудителен,   совсем

по-профессорски.  Скушай-ка  еще  бутерброд!  Потом  расскажешь

дальше.

     Она  опять  добыла  мне  бутерброд, посолила его, помазала

горчицей, отрезала кусочек себе и велела мне есть. Я стал есть.

Я согласен был сделать все, что она ни  велела  бы,  только  не

танцевать.  Было  неимоверно  приятно слушаться кого-то, сидеть

рядом с кем-то, кто расспрашивал тебя, приказывал тебе,  бранил

тебя.  Если  бы  несколько  часов  назад профессор или его жена

делали именно это, я  был  бы  от  многого  избавлен.  Но  нет,

хорошо, что так вышло, а то бы я многое потерял!

     -- Как, собственно, зовут тебя? -- спросила она вдруг.

     -- Гарри.

     -- Гарри?  Мальчишеское  имя!  А  ты  и  правда мальчишка,

Гарри, несмотря на седину в волосах.  Ты  мальчишка,  и  кто-то

должен  за  тобой присматривать. О танцах уж помолчу. Но как ты

причесан! Неужели у тебя нет жены, нет возлюбленной?

     -- Жены у меня уже нет, мы разошлись.  Возлюбленная  есть,

но живет она не здесь, я вижу ее редко, мы не очень-то ладим.

     Она тихонько свистнула сквозь зубы.

     -- Ты, видимо, довольно трудный господин, если все бросают

тебя.   Но  скажи  теперь,  что  особенного  случилось  сегодня

вечером,  почему  ты  метался  сам  не   свой?   Поссорился   с

кем-нибудь? Проиграл деньги?

     Объяснить это было трудно.

     -- Видите  ли,  --  начал я, -- все вышло в общем-то из-за

пустяка. Меня пригласили к одному  профессору,  сам  я,  кстати

сказать,  не профессор, -- а мне, в сущности, не следовало туда

ходить, я отвык сидеть в гостях  и  болтать,  я  разучился  это

делать.  Да  и  в  дом-то  я  уже  вошел с чувством, что ничего

путного не получится. Только я повесил  шляпу,  как  уже  сразу

подумал,  что,  наверно, она мне скоро понадобится. Ну вот, а у

этого профессора,  значит,  стояла  на  столе  такая  картинка,

глупая картинка, и она меня разозлила...

     -- Что  за  картинка?  Почему  разозлила?  -- прервала она

меня.

     -- Ну, картинка, изображавшая  Гете,  ~  знаете,  писателя

Гете.  Но на ней он был не такой, как на самом деле -- впрочем,

точно это вообще неизвестно, он  умер  сто  лет  назад.  Просто

какой-то   современный   художник   подогнал   Гете   к  своему

представлению о нем, и эта картинка разозлила меня,  показалась

мне мерзкой -- не знаю, понятно ли вам это?

     -- Очень даже понятно, не беспокойся. Дальше!

     -- Я  уже и до этого был несогласен с профессором; он, как

почти все профессора, большой патриот и во  время  войны  вовсю

помогал  врать народу -- от чистого сердца, конечно. А я против

войны. Ну да ладно. Значит, дальше. Мне  и  глядеть-то  на  эту

картинку не надо было...

     -- И правда, не надо было.

     -- Но,  во-первых,  мне стало жаль Гете, ведь я его очень,

очень люблю, а  кроме  того,  мне  вдруг  подумалось...  ну,  я

подумал  или  почувствовал  что-то  вроде того, что вот, мол, я

сижу у людей, которых считаю своими и о которых думал, что  они

любят Гете, как я, и видят его примерно таким же, как вижу я, а

у  них  стоит  эта  пошлая,  лживая,  приторная картинка, и они

находят ее великолепной, не замечая даже, что ее дух --  прямая

противоположность  духу Гете. Они находят ее чудесной, и по мне

-- пускай, это их дело, но у меня уже нет  никакого  доверия  к

этим  людям,  никакой дружбы с ними, никакого чувства родства и

общности. Впрочем, дружба и так-то была не Бог весть  какая.  И

тут  я разозлился, загрустил, увидел, что я совсем один и никто

меня не понимает. Вам это ясно?

     -- Что ж тут неясного,  Гарри!  А  потом?  Ты  стукнул  их

картинкой по головам?

     -- Нет, я наговорил гадостей и убежал, мне хотелось домой,

но...

     -- Но там не оказалось бы мамы, чтобы утешить или выругать

глупого  мальчишку.  Ну,  Гарри,  мне  тебя  почти жаль, ты еще

совсем ребенок.

     Верно, с этим я был согласен, как мне казалось.  Она  дала

мне  выпить  стакан  вина.  Она  и правда вела себя со мной как

мама. Но временами я видел, до чего она красива и молода.

     -- Значит, -- начала она снова, -- этот Гете умер сто  лет

назад, а наш Гарри очень его любит и чудесно представляет себе,

какой  у него мог быть вид, и на это у Гарри есть право, не так

ли? А у художника, который тоже в  восторге  от  Гете  и  имеет

какое-то свое представленье о нем, у него такого права нет, и у

профессора тоже, и вообще ни у кого, потому что Гарри это не по

душе,  он  этого  не  выносит,  он  может наговорить гадостей и

убежать.  Был  бы  он  поумней,  он  просто  посмеялся  бы  над

художником и над профессором. Был бы он сумасшедшим, он швырнул

бы  им  в  лицо  ихнего  Гете.  А  поскольку  он  всего-навсего

маленький мальчик, он убегает домой  и  хочет  повеситься...  Я

хорошо  поняла  твою  историю,  Гарри. Это смешная история. Она

смешит меня.  Погоди,  не  пей  так  быстро!  Бургундское  пьют

медленно,  а  то  от  него  бросает  в  жар.  Но тебе нужно все

говорить, маленький мальчик.

     Она  взглянула  на  меня  строго   и   назидательно,   как

какая-нибудь шестидесятилетняя гувернантка.

     -- О  да,  --  попросил  я, обрадовавшись, -- говорите мне

все.

     -- Что мне тебе сказать?

     -- Все, что захотите.

     -- Хорошо, я скажу тебе кое-что. Уже целый час ты слышишь,

что я говорю тебе "ты", а сам все еще говоришь  мне  "вы".  Все

латынь  да  греческий,  все  бы  только посложнее! Если девушка

говорит тебе "ты" и  она  тебе  не  противна,  ты  тоже  должен

говорить  ей  "ты".  Ну, вот, кое-что ты и узнал. И второе: уже

полчаса, как я знаю, что тебя зовут Гарри. Я это  знаю,  потому

что спросила тебя. А ты не хочешь знать, как меня зовут.

     -- О нет, очень хочу.

     -- Поздно,  малыш!  Когда  мы  как-нибудь  снова увидимся,

можешь снова спросить. Сегодня я уже тебе не скажу. Ну, вот,  а

теперь я хочу танцевать.

     Она  приготовилась  встать,  и  у  меня  вдруг испортилось

настроение, я испугался, что она уйдет и оставит меня одного, и

тогда сразу все станет  по-прежнему.  Как  возвращается  вдруг,

обжигая огнем, утихшая было зубная боль, так мгновенно вернулся

ко мне мой ужас. Господи, неужели я забыл, что меня ждет? Разве

что-нибудь изменилось?

     -- Погодите,  --  взмолился  я, -- не уходите... не уходи!

Конечно, ты  можешь  танцевать  сколько  хочешь,  но  не  уходи

надолго, вернись, вернись!

     Она,  смеясь,  встала.  Я представлял себе ее выше ростом,

она была стройна, но роста небольшого. Она снова напомнила  мне

кого-то -- кого? Это оставалось загадкой.

     -- Ты вернешься?

     -- Вернусь,  но,  может  быть, не так скоро, через полчаса

или даже через час. Вот что я тебе скажу: закрой глаза и сосни;

тебе это нужно.

     Я пропустил ее, и она ушла; ее юбочка задела  мои  колени,

на ходу она взглянула в круглое, крошечное карманное зеркальце,

подняла  брови,  припудрила  подбородок  крошечной  пуховкой  и

исчезла в  танцзале.  Я  огляделся:  незнакомые  лица,  курящие

мужчины, пролитое пиво на мраморном столике, везде крик и визг,

рядом  танцевальная  музыка. Мне надо соснуть, сказала она. Ах,

детка, знала бы ты, что мой сон пугливее белки!  Спать  в  этом

бедламе,  сидя  за столиком, среди стука пивных кружек. Я отпил

глоток вина, вынул из кармана сигару, поискал взглядом  спичек,

но  курить мне, собственно, не хотелось, я положил сигару перед

собой на столик. "Закрой глаза", --  сказала  она  мне.  Одному

Богу  известно,  откуда  у  этой  девушки  такой  голос,  такой

низковатый,  добрый  голос,  материнский  голос.  Хорошо   было

слушаться  ее  голоса,  я  в  этом  убедился. Я послушно закрыл

глаза, приклонил голову к стене, услыхал,  как  окатывают  меня

сотни  громких  звуков, усмехнулся по поводу мысли о том, чтобы

здесь уснуть, решил пройти к двери зала и заглянуть в него,  --

ведь  надо  же  мне  было  посмотреть, как танцует моя красивая

девушка, -- шевельнул  под  стулом  ногами,  почувствовал  лишь

теперь, как бесконечно устал я, прослонявшись по улицам столько

часов,  и  остался  на  месте.  И  вот  я  уже  спал,  покорный

материнскому приказу, спал жадно  и  благодарно  и  видел  сон,

такой  ясный  и  такой  красивый сон, каких давно не видел. Мне

снилось:

     Я сидел и ждал  в  старомодной  приемной.  Сперва  я  знал

только,  что  обо  мне доложено "его превосходительству", потом

меня  осенило,  что  примет-то  меня  господин  фон   Гете.   К

сожалению,  я  пришел  сюда  не  совсем как частное лицо, а как

корреспондент некоего журнала, это очень мешало мне, и я не мог

понять, какого черта оказался в таком  положении.  Кроме  того,

меня  беспокоил  скорпион45,  который  только  что  был виден и

пытался  вскарабкаться  по  моей  ноге.   Я,   правда,   оказал

сопротивление  этому  черному паучку, стряхнув его, но не знал,

где он притаился сейчас, и не осмеливался ощупать себя.

     Да и не был я вполне уверен, что  обо  мне  по  ошибке  не

доложили  вместо  Гете Маттиссону46, которому я, однако, спутав

его во  сне  с  Бюргером,  приписал  стихи  к  Молли.  Впрочем,

встретиться  с  Молли  мне  очень хотелось бы, я представлял ее

себе чудесной женщиной, мягкой, музыкальной, вечерней. Если  бы

только я не сидел здесь по заданию этой проклятой редакции! Мое

недовольство  все  возрастало и постепенно перенеслось на Гете,

который  вдруг  вызвал  у  меня  множество  всяких  упреков   и

возражений.  Прекрасная  могла  бы выйти аудиенция! А скорпион,

хоть он и опасен, хоть он, возможно, и спрятался поблизости  от

меня,  был,  пожалуй, не так уж и плох; он мог, показалось мне,

означать  и  что-то  приятное,   вполне   возможно,   так   мне

показалось,  он  имеет какое-то отношение к Молли, он как бы ее

гонец   или   ее   геральдический   зверь,   дивный,    опасный

геральдический  зверь  женственности  и  греха. Может быть, имя

этому зверю было Вульпиус47? Но тут слуга  распахнул  дверь,  я

поднялся и вошел в комнату.

     Передо   мной  стоял  старик  Гете48,  маленький  и  очень

чопорный, и на его груди классика  действительно  была  толстая

орденская  звезда.  Казалось, он все еще вершит делами, все еще

дает аудиенции, все еще  правит  миром  из  своего  веймарского

музея.  Ибо, едва увидев меня, он отрывисто качнул головой, как

старый ворон49, и торжественно произнес:

     -- Ну-с, молодые люди, вы, кажется, не очень-то согласны с

нами и нашими стараньями?

     -- Совершенно верно, -- сказал я, и меня пронизало холодом

от его   министерского   взгляда.   --   Мы,   молодые    люди,

действительно  не согласны с вами, человеком старым. Вы, на наш

вкус, слишком торжественны,  ваше  превосходительство,  слишком

тщеславны  и  чванны,  слишком  неискренни. Это, пожалуй, самое

важное: слишком неискренни.

     Старичок немного выпятил свою строгую голову, его твердый,

официально  поджатый  рот,  разомкнувшись   в   усмешке,   стал

замечательно  живым,  и  у меня вдруг сильно забилось сердце, я

вдруг вспомнил стихотворение "С неба сумерки  спускались..."  и

что  слова этого стихотворения вышли из этого человека, из этих

уст. По сути, я уже в тот же миг был  совершенно  обезоружен  и

побежден  и  готов  упасть  перед  ним на колени. Но я сохранил

осанку и услыхал из его усмехавшихся уст:

     -- Так, стало быть, вы обвиняете меня в неискренности? Что

за речи! Не объяснитесь ли вы обстоятельнее?

     Мне хотелось объясниться, очень хотелось.

     -- Вы, господин фон Гете, как все великие умы, ясно поняли

и почувствовали  сомнительность,   безнадежность   человеческой

жизни   --   великолепие   мгновения  и  его  жалкое  увядание,

невозможность оплатить прекрасную  высоту  чувства  иначе,  чем

тюрьмой  обыденности,  жгучую  тоску  по  царству духа, которая

вечно и на смерть  борется  со  столь  же  жгучей  и  столь  же

священной  любовью  к  потерянной  невинности  природы, все это

ужасное метание в пустоте и неопределенности, эту  обреченность

на бренность, на всегдашнюю неполноценность, на то, чтобы вечно

делать  только какие-то дилетантские попытки, -- короче говоря,

всю   безвыходность,   странность,    все    жгучее    отчаяние

человеческого бытия. Все это вы знали, порой даже признавали, и

тем   не   менее  всей  своей  жизнью  вы  проповедовали  прямо

противоположное, выражали веру и оптимизм,  притворялись  перед

собой  и  перед  другими,  будто  в наших духовных усилиях есть

что-то  прочное,  какой-то  смысл.  Вы  отвергали  и  подавляли

сторонников  глубины,  голоса  отчаянной правды -- в себе самом

так же, как в Бетховене и Клейсте50.  Вы  десятилетиями  делали

вид,  будто  накопление  знаний, коллекций, писание и собирание

писем, будто  весь  ваш  веймарский  стариковский  быт  --  это

действительно  способ  увековечить  мгновенье, -- а ведь вы его

только мумифицировали,  --  действительно  способ  одухотворить

природу,   --   а   ведь   вы  ее  только  стилизовали,  только

гримировали.  Это  и  есть  неискренность,  в  которой  мы  вас

упрекаем.

     Старый тайный советник задумчиво посмотрел мне в глаза, на

устах его все еще играла усмешка.

     Затем он спросил, к моему удивленью:

     -- В   таком  случае  Моцартова  "Волшебная  флейта"  вам,

наверно, очень противна?

     И, прежде чем я успел решительно возразить, он продолжал:

     -- "Волшебная флейта" представляет  жизнь  как  сладостную

песнь, она славит наши чувства, -- а ведь они преходящи, -- как

нечто вечное и божественное, она не соглашается ни с господином

фон   Клейстом,  ни  с  господином  Бетховеном,  а  проповедует

оптимизм и веру.

     -- Знаю, знаю! -- воскликнул я со злостью.  --  Боже,  как

это пришла вам на ум именно "Волшебная флейта", которую я люблю

больше  всего на свете! Но Моцарт не дожил до восьмидесяти двух

лет и в своей личной жизни не  притязал  на  долговечность,  на

порядок,  на  чопорное достоинство, как вы! Он так не важничал!

Он пел свои божественные мелодии, и был  беден,  и  умер  рано,

непризнанный, в бедности...

     У  меня  не хватило дыхания. Тысячи вещей надо было сейчас

сказать десятью словами, у меня выступил пот на лбу.

     Но Гете сказал очень дружелюбно:

     -- Что я дожил до восьмидесяти двух  лет,  может  быть,  и

непростительно.  Но  удовольствия это доставило мне меньше, чем

вы думаете. Вы правы:  долговечности  я  всегда  сильно  желал,

смерти  всегда  боялся  и  с  ней  боролся. Я думаю, что борьба

против смерти, безусловная и  упрямая  воля  к  жизни  есть  та

первопричина,   которая   побуждала  действовать  и  жить  всех

выдающихся людей. Но что в  конце  концов  приходится  умирать,

это,  мой  юный друг, я в свои восемьдесят два года доказал так

же убедительно, как если бы умер школьником. В свое оправдание,

если это может служить им, скажу еще вот что:  в  моей  природе

было  много  ребяческого,  много  любопытства, много готовности

играть  и  разбазаривать  время.  Потому  мне  и   понадобилось

довольно много времени, чтобы понять, что играть-то уж хватит.

     Говорил  он  это с очень озорной, даже нагловатой улыбкой.

Он сделался выше ростом, чопорность в  позе  и  напыщенность  в

лице  исчезли.  И  воздух  вокруг  нас  был теперь сплошь полон

мелодий, полон гетевских песен51, я явственно различал "Фиалку"

Моцарта и "Вновь на долы и леса..." Шуберта. И лицо  Гете  было

теперь  розовое  и  молодое  и  смеялось,  и  он  походил то на

Моцарта, то на Шуберта, как брат, и  звезда  у  него  на  груди

состояла  сплошь  из  луговых  цветов, и в середине ее весело и

пышно цвела желтая примула.

     Меня  не  вполне  устраивало,  что  старик   так   шутливо

отделывался от моих вопросов и обвинений, и я посмотрел на него

с  упреком.  Тогда  он  наклонился  вперед, приблизил свой рот,

сделавшийся уже совсем детским, к моему уху и тихо прошептал:

     -- Мальчик  мой,  ты  принимаешь  старого   Гете   слишком

всерьез.  Старых  людей,  которые уже умерли, не надо принимать

всерьез, а то обойдешься с ними несправедливо. Мы, бессмертные,

не любим, когда к чему-то относятся серьезно, мы  любим  шутку.

Серьезность,  мальчик  мой, это атрибут времени; она возникает,

открою тебе, от переоценки времени.  Я  тоже  когда-то  слишком

высоко  ценил  время,  поэтому  я  хотел дожить до ста лет. А в

вечности, видишь ли, времени нет; вечность -- это всего-навсего

мгновенье, которого как раз и хватает на шутку.

     Говорить с ним серьезно и правда больше  нельзя  было,  он

весело  и ловко приплясывал, и примула в его звезде то вылетала

из нее, как ракета, то уменьшалась и исчезала. Когда он блистал

своими па и фигурами, я невольно подумал, что этот человек,  по

крайней мере, не упустил случая научиться танцевать. У него это

получалось  замечательно.  Тут  я  снова  вспомнил о скорпионе,

вернее, о Молли, и крикнул Гете:

     -- Скажите, Молли здесь нет?

     Гете расхохотался. Он подошел к своему столу,  отпер  один

из  ящиков,  вынул оттуда какую-то дорогую не то кожаную, не то

бархатную коробочку, открыл ее и поднес  к  моим  глазам.  Там,

мерцая  на  темном  бархате,  лежала  крошечная  женская ножка,

безупречная, восхитительная ножка, слегка согнутая в колене,  с

вытянутой   книзу   стопой,   заостренной   изящнейшей   линией

пальчиков.

     Я протянул руку, чтобы взять  эту  ножку,  в  которую  уже

влюбился,  но когда я хотел ухватить ее двумя пальцами, игрушка

как бы чуть-чуть отпрянула, и у меня вдруг возникло подозрение,

что это  и  есть  тот  скорпион.  Гете,  казалось,  понял  это,

казалось  даже,  он  как раз и хотел, как раз и добивался этого

глубокого смущения, этой судорожной  борьбы  между  желанием  и

страхом.  Он поднес очаровательного скорпиончика к самому моему

лицу, увидел мое влечение, увидел, как я в ужасе отшатнулся,  и

это,  казалось, доставило ему большое удовольствие. Дразня меня

своей прелестной, своей опасной вещицей, он снова  стал  совсем

старым,  древним,  тысячелетним, седым как лунь, и его увядшее,

старческое лицо смеялось  тихо,  беззвучно,  смеялось  резко  и

загадочно, с каким-то глубокомысленным старческим юмором.

 

 

 

 

     Проснувшись,  я сразу забыл свой сон, лишь позже он пришел

мне на память. Проспал я, видимо, около часа,  среди  музыки  и

толчеи, за ресторанным столиком -- никак не думал, что я на это

способен.  Моя  милая девушка стояла передо мной, держа руку на

моем плече.

     -- Дай мне две-три марки, -- сказала она, -- я там кое-что

съела.

     Я отдал ей свой кошелек, она ушла с ним и скоро вернулась.

     -- Ну вот, теперь я немного посижу с тобой,  а  потом  мне

надо будет уйти, у меня свидание. Я испугался.

     -- С кем же? -- спросил я быстро.

     -- С  одним господином, маленький Гарри. Он пригласил меня

в бар "Одеон".

     -- О, а я-то думал, что ты не оставишь меня одного.

     -- Вот и пригласил бы меня. Но тебя опередили. Что ж, зато

сэкономишь  деньги.  Знаешь  "Одеон"?  После  полуночи   только

шампанское.   Мягкие   кресла,   негритянская   капелла,  очень

изысканно.

     Всего этого я не учел.

     -- Ах, -- сказал я просительно, -- так позволь  пригласить

тебя  мне!  Я считал, что это само собой разумеется, ведь мы же

стали друзьями. Позволь  пригласить  куда  тебе  угодно.  Прошу

тебя.

     -- Очень  мило  с  твоей  стороны.  Но  знаешь, слово есть

слово, я согласилась, и я пойду. Не  хлопочи  больше!  Выпей-ка

лучше  еще  глоток, у нас ведь осталось вино в бутылке. Выпьешь

его и пойдешь чин чином домой и ляжешь спать. Обещай мне.

     -- Нет, слушай, домой я не могу идти.

     -- Ах, эти твои истории! Ты все еще не разделался  с  этим

Гете  (тут  я и вспомнил свой сон). Но если ты действительно не

можешь идти домой, оставайся здесь, у них есть номера. Заказать

тебе?

     Я обрадовался и спросил, где можно будет увидеть ее снова.

Где она живет? Этого она не  сказала  мне.  Надо,  мол,  только

немного поискать, и я уж найду ее.

     -- А нельзя тебя пригласить?

     -- Куда?

     -- Куда тебе хочется и когда захочется.

     -- Хорошо.  Во  вторник поужинаем в "Старом францисканце",

на втором этаже. До свиданья!

     Она подала мне руку, и только теперь я обратил внимание на

эту руку, которая так подходила к  ее  голосу,  --  красивую  и

полную,  умную  и  добрую.  Она  насмешливо улыбнулась, когда я

поцеловал ей руку.

     В последний миг она еще раз обернулась ко мне и сказала:

     -- Я хочу еще кое-что сказать  тебе  --  по  поводу  Гете.

Понимаешь,  то  же  самое,  что у тебя вышло с Гете, когда тебя

взорвало из-за его портрета, бывает у меня иногда со святыми.

     -- Со святыми? Ты такая набожная?

     -- Нет, я не  набожная,  к  сожалению,  но  когда-то  была

набожная  и  когда-нибудь  еще буду опять. Ведь времени нет для

набожности.

     -- Времени нет? Разве для этого нужно время?

     -- Еще бы. Для набожности нужно время, больше того,  нужна

даже  независимость  от времени! Нельзя быть всерьез набожной и

одновременно жить в действительности, да  еще  и  принимать  ее

тоже всерьез -- время, деньги, бар "Одеон" и все такое.

     -- Понимаю. Но что же это у тебя со святыми?

     -- Да, есть святые, которых я особенно люблю52, -- Стефан,

святой  Франциск  и  другие.  И  вот  иногда  мне попадаются их

изображения, а также  Спасителя  и  Богоматери,  такие  лживые,

фальшивые,  дурацкие  изображения, что мне и смотреть-то на них

тошно точно так же, как тебе на тот портрет Гете. Когда я  вижу

этакого слащавого, глупого Спасителя и вижу, как другие находят

такие  картинки  прекрасными и возвышающими душу, я воспринимаю

это как оскорбление настоящего Спасителя и я думаю:  ах,  зачем

Он  жил  и  так  ужасно страдал, если людям достаточно и такого

глупого Его изображения! Но тем не менее  я  знаю,  что  и  мой

образ Спасителя или Франциска -- это всего лишь образ какого-то

человека  и  до прообраза не дотягивается, что самому Спасителю

мой внутренний образ Его  показался  бы  таким  же  в  точности

глупым  и  убогим,  как мне эти слащавые образки. Я говорю тебе

это не для того, чтобы оправдать твою досаду и  злость  на  тот

портретик,  нет,  тут  ты  не  прав, говорю я это, только чтобы

показать тебе, что способна тебя понять. Ведь у вас,  ученых  и

художников,  полно в головах всяких необыкновенных вещей, но вы

такие же люди, как прочие, и у  нас,  у  прочих,  тоже  есть  в

головах свои мечты и свои игры. Я же заметила, ученый господин,

что  ты  немножко  смутился,  думая,  как  рассказать  мне свою

историю с Гете, -- тебе  надо  было  постараться  сделать  свои

высокие  материи  понятными  простой  девушке. Ну вот, я и хочу

тебе показать, что незачем было особенно стараться.  Я  тебя  и

так понимаю. А теперь довольно! Тебе надо лечь спать.

     Она  ушла,  а  меня  проводил на третий этаж старик-лакей,

вернее, сперва он осведомился о моем  багаже  и,  услышав,  что

багажа нет, взял с меня вперед то, что на его языке именовалось

"ночлежными".  Затем  он  поднялся  со  мной  по  старой темной

лестнице, привел меня в какую-то комнатку и оставил одного. Там

стояла хлипкая деревянная кровать, очень короткая и жесткая,  а

на  стене  висели  сабля,  цветной портрет Гарибальди и увядший

венок, оставшийся от празднества какого-то клуба.

     Я многое отдал бы за ночную рубашку. В  моем  распоряжении

были,  по  крайней  мере, вода и маленькое полотенце, так что я

умылся, а затем лег на кровать  в  одежде,  не  погасив  света.

Теперь   можно  было  спокойно  подумать.  Итак,  с  Гете  дело

уладилось. Чудесно,  что  он  явился  ко  мне  во  сне!  И  эта

замечательная  девушка -- знать бы ее имя! Вдруг человек, живой

человек,  который  разбил   мутный   стеклянный   колпак   моей

омертвелости и подал мне руку, добрую, прекрасную, теплую руку!

Вдруг снова вещи, которые меня как-то касались, о которых я мог

думать  с  радостью,  с  волненьем, с интересом! Вдруг открытая

дверь, через которую ко мне вошла жизнь! Может  быть,  я  снова

сумею  жить,  может  быть,  опять  стану  человеком.  Моя душа,

уснувшая на холоде и почти замерзшая,  вздохнула  снова,  сонно

повела  слабыми крылышками. Гете побывал у меня. Девушка велела

мне есть,  пить,  спать,  приняла  во  мне  дружеское  участие,

высмеяла  меня,  назвала  меня  глупым  мальчиком.  И  еще она,

замечательная моя подруга, рассказала мне  о  святых,  показала

мне, что даже в самых странных своих заскоках я вовсе не одинок

и  не  представляю  собой непонятного, болезненного исключения,

что у меня есть братья и сестры, что меня понимают. Увижу ли  я

ее  вновь?  Да,  конечно,  на нее можно положиться. "Слово есть

слово".

     И вот я уже опять уснул, я проспал около четырех или  пяти

часов.  Было  уже больше десяти, когда я проснулся -- в измятой

одежде, разбитый, усталый, с воспоминанием  о  чем-то  ужасном,

случившемся  накануне,  но живой, полный надежд, полный славных

мыслей. При возвращении в свою  квартиру  я  не  чувствовал  ни

малейшего   подобия   тех   страхов,   какие  внушало  мне  это

возвращенье вчера.

     На лестнице, выше араукарии, я  встретился  с  "тетушкой",

моей   хозяйкой,   которую   мне  редко  случалось  видеть,  но

приветливость которой мне очень нравилась. Встреча эта была мне

неприятна,  вид  у  меня,  непричесанного  и   небритого,   был

как-никак  довольно  несвежий. Вообще-то она всегда считалась с

моим желанием, чтобы меня  не  беспокоили  и  не  замечали,  но

сегодня,   кажется,   и   впрямь   прорвалась  завеса,  рухнула

перегородка  между  мной  и  окружающим  миром   --   "тетушка"

засмеялась и остановилась.

     -- Ну, и гульнули же вы, господин Галлер, даже не ночевали

дома. Представляю себе, как вы устали!

     -- Да,  -- сказал я и тоже засмеялся, -- ночь сегодня была

довольно-таки бурная, и чтобы не нарушать стиля вашего дома,  я

поспал  в  гостинице.  Я  очень  чту  покой и добропорядочность

вашего дома, иногда я кажусь  себе  в  нем  каким-то  инородным

телом.

     -- Не смейтесь, господин Галлер.

     -- О, я смеюсь только над самим собой.

     -- Вот  это-то  и  нехорошо. Вы не должны чувствовать себя

"инородным телом" в моем доме. Живите себе, как вам нравится, и

делайте,  что  вам  хочется.  У  меня  было  много  очень-очень

порядочных  жильцов,  донельзя  порядочных,  но  никто  не  был

спокойнее и не мешал нам меньше, чем вы.  А  сейчас  --  хотите

чаю?

     Я  не  устоял. Чай был мне подан в ее гостиной с красивыми

дедовскими  портретами  и  дедовской  мебелью,  и  мы   немного

поболтали.  Не  задавая  прямых  вопросов, эта любезная женщина

узнала кое-что о моей жизни и моих мыслях, она слушала  меня  с

той  смесью  внимания  и материнской невзыскательности, с какой

относятся умные женщины к чудачествам мужчин. Зашла речь  и  об

ее  племяннике,  и  в  соседней  комнате  она  показала мне его

последнюю любительскую  поделку  --  радиоприемник.  Вот  какую

машину смастерил в свои свободные вечера этот прилежный молодой

человек,  увлеченный  идеей  беспроволочности  и  благоговеющий

перед богом техники, которому понадобились  тысячи  лет,  чтобы

открыть и весьма несовершенно представить то, что всегда знал и

чем  умнее пользовался каждый мыслитель. Мы поговорили об этом,

ибо  тетушка  немного  склонна  к   набожности   и   не   прочь

побеседовать   на   религиозные   темы.   Я   сказал   ей,  что

вездесущность всех сил и действий была отлично известна древним

индийцам, а техника довела до  всеобщего  сознания  лишь  малую


5460366115862175.html
5460492866248021.html
5460688992444440.html
5460801073884339.html
5460928780715173.html