Gerald Durrell "The garden of Gods" - страница 5

^ Факиры и фиесты


Князь тьмы - недаром князь. Шекспир. Король Лир


Неизменно под конец весны моя коллекция животных разрасталась до такой

степени, что даже мама порой начинала беспокоиться, ведь в мире животных

происходило прибавление, а детенышей все-таки проще приобретать, чем

взрослых особей. А тут еще мелкие дворяне, пренебрегая запретами, принялись

нещадно истреблять прибывающих для гнездования птиц. Этих "спортсменов" все

устраивало; если крестьяне охотились только на птиц, которых принято

называть дичью- дроздов и прочих, - то городские стрелки палили по всем

пернатым. И с торжеством возвращались домой, обвешенные ружьями и

патронташами, с полными сумками липкой от крови добычи всякого рода-от

зарянок и горихвосток до поползней и соловьев.

Словом, весной в моей комнате и отведенной мне части веранды

насчитывалось не меньше полудюжины клеток и ящиков с ненасытными птенцами

или с взрослыми птицами, которых мне удалось спасти от "спортсменов" и

которые проходили у меня лечение с подобием лубка на ножке или на крыле.

Единственным плюсом весеннего побоища можно считать то, что я получал

довольно полное представление о пернатой фауне Корфу. Понимая, что мне не

дано прекратить избиение, я решил извлечь из него какую-то пользу. Выследив

кого-нибудь из благородных и бравых Нимродов, я просил показать содержимое

ягдташа и составлял список убитых птиц, а раненым спасал жизнь, моля

уступить их мне. Вот таким образом мне достался Гайавата. ... Утро прошло в

интересной активной вылазке с псами. Встав пораньше, я отправился в

оливковые рощи- царство утренней прохлады и росы. Я давно убедился, что это

время дня отлично подходит для сбора насекомых: холодок делал их вялыми и

неспособными к полету, что намного облегчало мой труд. Вот уже пойманы три

новые для моей коллекции бабочки, два неизвестных жука да еще семнадцать

кобылок-корм для моих птенцов. К тому времени, когда солнце поднялось

достаточно высоко и начало припекать, мы с псами успели совершить

безуспешную попытку поймать одну змею и зеленую ящерицу, надоили в

стеклянную банку молока от одной из коз Агати (без ведома хозяйки), так как

очень хотели пить, и проведали моего старого друга, пастуха Яни, который

снабдил нас хлебом, инжиром и наполнил соломенную шляпу земляникой для

подкрепления сил.

Затем мы спустились к маленькой бухте. Здесь псы предались отдыху и

охоте на крабов на мелководье, а я распластался вниз лицом на поверхности

теплой прозрачной воды и, затаив дыхание, созерцал проплывающие подо мной

морские ландшафты. Около полудня, когда желудок напомнил мне, что

приближается время ленча, я обсушился на солнце и направился к дому,

покрытый тонким кружевом морской соли. Петляя в сумеречной колодезной

прохладе среди могучих олив, я услышал гулкие выстрелы, доносившиеся справа

из миртовой рощи, и повернул туда, подозвав собак, ибо знал, что греческие

охотники-люди нервные, чаще всего сперва спускают курок, а потом уже

смотрят, по кому стреляли. Опасность грозила и мне, поэтому из

предосторожности я громко скомандовал псам:

- Сюда, Роджер... к ноге! Молодец. Вьюн, Пачкун! Вьюн, сюда! К ноге...

вот, молодец. Пачкун, назад!

Охотник сидел на корне толстой оливы, отирая пот со лба. Убедившись,

что он нас заметил, я приблизился.

Передо мной был бледный пухлый коротыш; над чопорно поджатыми губами

маленького рта чернела щетина усов; сквозь темные очки глядели круглые,

по-птичьи влажные глаза. Одет он был по последней охотничьей моде:

начищенные верховые сапоги, новенькие белые вельветовые бриджи, скверно

пошитая куртка из горчично-зеленого твида, которой обилие карманов придавало

сходство с карнизом, усеянным ласточкиными гнездами, Зеленая тирольская

шляпа с пучком алых и оранжевых перьев была сдвинута на затылок; от большого

платка, коим он вытирал белый лоб под густыми кудрями, сильно пахло дешевым

одеколоном.

- Калимера, калимера! - радостно приветствовал он меня отдуваясь. -

Добро пожаловать. Уф! Жарко сегодня, а?

Я согласился и предложил ему отведать оставшейся в моей шляпе

земляники. Он опасливо поглядел на ягоды, словно боясь отравы, осторожно

взял одну пухлыми пальцами и отправил в рот, благодарно улыбаясь. Похоже

было, что ему еще не доводилось есть руками землянику из соломенной шляпы, и

он был не совсем уверен, как положено это делать.

- Удачно поохотился, - гордо произнес коротыш, показывая на облепленный

перьями и вымазанный кровью, зловеще оттопыривающийся ягдташ.

Из ягдташа выглядывали крыло и голова жаворонка, до того изуродованные

дробью, что сразу и не опознать.

Он не против, чтобы я осмотрел содержимое ягдташа?

- Нисколько, пожалуйста, - ответил охотник. - убедишься, что я не

последний стрелок.

Я убедился. Его добычу составляли четыре черных дрозда, иволга, два

дрозда другого вида, восемь жаворонков, четырнадцать воробьев, две зарянки,

черноголовый чекан и крапивник. Охотник признал, что крапивник маловат, но,

добавил он, если приготовить с красным перцем и чесноком-объедение.

- Но эта вот, - горделиво возвестил он, - лучше всего. Будь осторожен,

она еще не совсем мертвая.

Он протянул мне окровавленный платок, я бережно развернул его и увидел

тяжело дышащего, выбившегося из сил удода с лепешкой запекшейся крови на

крыле.

- Конечно, в пищу не годится, - объяснил охотник, - но его перья

украсят мою шляпу.

Давно мечтая приобрести экземпляр этой великолепной венценосной птицы с

изящным хохлом и рыжевато-черным оперением, я все обрыскал в поисках гнезд,

чтобы добыть и вырастить птенцов. И вот в моих руках живой-вернее,

полуживой-удод. Тщательно осмотрев птицу, я заключил, что дело обстоит не

так уж плохо: только одно крыло сломано, и перелом, насколько я мог судить,

БЕЗ Смещения. Задача заключалась в том, чтобы уговорить гордого толстячка

расстаться с этим трофеем.

Внезапно меня осенило. Для начала я заявил охотнику, до чего же обидно

и досадно, что здесь сейчас нет моей матушки, ведь она признанный во всем

мире авторитет по птицам. (На самом деле, мама с трудом отличала воробья от

страуса. ) Дескать, ею составлен полный определитель птиц для охотников

Англии. В доказательство я извлек из, своей сумки честно служивший мне,

изрядно потрепанный справочник Эдмунда Сандерса, с которым никогда не

расставался.

Мои слова произвели глубокое впечатление на толстячка. Он полистал

справочник, бормоча одобрительно "по-по-по-по", и заявил, что моя

матушка-несомненно замечательная женщина, если написала такую книгу, Я

объяснил, что сожалею об ее отсутствии потому, что она никогда не видела

собственными глазами удода. Все остальные птицы на острове ей известны,

включая столь редкого зимородка; в доказательство я достал из сумки мой

талисман-найденный однажды скальп мертвого зимородка-и положил на землю

перед охотником. Крохотная шапочка из ярко-синих перьев поразила его. Если

вдуматься, продолжал я, эти перья куда красивее перьев удода. Ему

понадобилось некоторое время, чтобы усвоить эту идею, зато потом он принялся

упрашивать меня взять удода для моей матушки в обмен на бархатисто-голубой

лоскуток. Я искусно изобразил удивление и нерешительность, переходящие в

лебезящую благодарность, сунул раненую птицу за пазуху и поспешил домой, а

осчастливленный мной охотник, этакий Твидлдам из сказки Кэрролла, остался

сидеть на корне оливы, стараясь прикрепить булавкой к своей шляпе скальп

зимородка.

Примчавшись домой, я отнес драгоценную добычу в свою комнату и

тщательно осмотрел ее. Длинный изогнутый упругий клюв удода, похожий на

тонкий ятаган, был цел, и я облегченно вздохнул, потому что без этого

хрупкого органа птица не смогла бы выжить. Если не считать испуга и потери

сил, единственным изъяном было сломанное крыло. Пострадало плечо; бережно

исследовав его, я убедился, что перелом не смещенный и не измочаленный-так

ломается сухой прутик в отличие от зеленой веточки. Осторожно срезав

хирургическими ножницами перья, я смыл запекшуюся кровь теплой водой и

дезинфицирующим раствором, после чего наложил на кость две кривые бамбуковые

щепочки и крепко все забинтовал. Получилось не хуже, чем у какого-нибудь

профессионала, и я был горд результатом. Одно только неладно-лубки вышли

тяжеловатыми, и когда я отпустил удода, он упал на бок. Потрудившись еще, я

сумел смастерить из бамбука и лейкопластыря гораздо более легкие лубки,

которые и прибинтовал к птичьему боку узкой полоской бинта. После чего

напоил пациента из пипетки и посадил в накрьггую материей картонную коробку,

чтобы он там приходил в себя.

Я назвал своего удода Гайавата, и его появление в надей среде было

встречено единодушным одобрением, потому что удоды нравились моим родным, к

тому же это был единственный экзотический вид, который все они могли

опознать за двадцать шагов. В первые дни мне доставало хлопот с поиском

корма для Гайаваты, ибо пациент оказался капризным, признавал только живой

корм, да и то не всякий. Пришлось выпускать удода на пол и кидать ему

лакомое угощение-сочных нефритово-зеленых кузнечиков, толстоногих кобылок с

крыльями хрусткими, как галеты, маленьких ящерок и лягушат. А он схватит их

клювом и давай колотить обо что-нибудь потверже, вроде ножки стула или

кровати, притолоки или тумбы стола, пока не придет к убеждению, что добыча

мертва. Затем два-три быстрых глотка-и можно подавать следующее блюдо. Один

раз, когда вся семья собралась в моей комнате посмотреть, как кормится

Гайавата, я предложил ему двадцатисантиметровую веретеницу. Тонкий клюв,

хохол в изящную полоску, красивая рыжевато-черная расцветка-все это

придавало Гайавате кроткий, незлобивый вид, тем более что обычно хохол был

плотно прижат к голове. Но тут, едва завидев веретеницу, он преобразился в

хищное чудовище. Хохол раскрылся веером, дрожа, точно павлиний хвост, зоб

раздулся, из глубин горла вырвался странный мурлыкающий звук, и удод

решительно направился туда, где, не подозревая о нависшей угрозе, влачилась

по полу отливающая медью жертва. Остановившись, удод расправил оба

крыла-раненое и здоровое, - наклонился и клюнул, причем фехтовальный выпад

клювом был настолько стремителен, что трудно проследить глазами. Веретеница

задергалась, изогнувшись восьмеркой, и я с удивлением увидел, что Гайавата

первым же ударом раздробил хрупкий, как яичная скорлупа, череп рептилии.

- Ух ты! - воскликнул Ларри, пораженный не менее моего. - Вот такую

птицу полезно держать в доме. Несколько десятков подобных ей, и змеи нам не

страшны.

- Сомневаюсь, чтобы они могли справиться с большой змей, -

рассудительно заметил Лесли.

- Ничего. - отозвался Ларри, - пусть для начала мелочь истребят, и то

хорошо.

- Ты говоришь так, милый, словно наш дом полон змей, - сказала мама.

- А что, разве нет? - сурово произнес Ларри. - Как насчет клубка змей,

почище волос Медузы, который Лесли обнаружил в ванне?

- Так ведь то были всего лишь ужи, - ответила мама.

- А мне все равно, какие. Если Джерри и впредь будет дозволено

наполнять ванну змеями, я буду носить с собой пару удодов.

- Нет-нет, вы поглядите! - взвизгнула Марго.

Нанеся клювом несколько резких ударов вдоль всего тела веретеницы,

Гайавата теперь схватил жертву и размеренно бил ее о пол, как рыбак ударами

о камень размягчает осьминога. Вскоре рептилия перестала подавать какие-либо

признаки жизни. Удод внимательно посмотрел, склонив набок хохол, остался

доволен увиденным, взял клювом голову веретеницы и медленно, сантиметр за

сантиметром, начал заглатывать добычу, откидывая голову назад при каждом

глотке. Две-три минуты спустя только кончик хвоста рептилии торчал сбоку из

клюва.

Гайавата не стал по-настоящему ручным, всегда был настороже, хоть и

привык терпеть соседство людей. Как только он освоился на новом месте, я

стал выносить его на веранду, где содержал других птиц, и пускал гулять под

сенью виноградной лозы. Веранда смахивала на больничную палату: как раз в

это время я выхаживал шестерку воробьев, извлеченных из расставленных

деревенскими мальчишками пружинных мышеловок, пять дроздов, попавшихся на

рыболовные крючки с приманкой, подвешенные в оливковых рощах, и пять-шесть

иных пернатых, от крачки до сороки, подраненных стрелками. Сверх того я

выкармливал выводок щеглят и почти оперившуюся зеленушку. Гайавата не

возражал против соседства этих птиц, однако держался особняком, медленно

выступая с полузакрытыми глазами по каменным плитам в аристократическом

отчуждении, точно прекрасная королева, заточенная в крепости. Правда, при

виде червя, лягушки или кузнечика его поведение сразу делалось отнюдь не

королевским.

Приблизительно через неделю после того, как в доме появился Гайавата, я

отправился утром встречать Спиро, согласно принятому у нас ритуалу: подъехав

к границе нашего участка площадью около двадцати гектаров, он энергично

сигналил клаксоном, и мы с псами бежали через оливковые рощи, чтобы

перехватить его на подъездной дороге. Следом за неистово лающими собаками я

выскакивал, запыхавшись, из рощи и останавливал большой поблескивающий

"додж" с откинутым верхом, за рулем которого горбилась могучая фигура

смуглого хмурого Спиро. Я становился на подножку, прижимаясь к ветровому

стеклу, машина катила дальше, и псы, самозабвенно изображая злость, пытались

укусить передние колеса. Утренний обмен репликами тоже был подчинен строгому

ритуалу.

- Добрые утра, мастеры Джерри, - приветствовал меня Спиро. - Как

поживаете?

Удостоверившись, что за ночь меня не поразил никакой опасный недуг, он

справлялся об остальных Дарреллах.

- А как ваши семьи? Как ваши матушки? И мастеры Ларри? И мастеры Лесли?

И миссы Марго?

Пока я рассеивал его тревогу относительно их здоровья, мы успевали

подъехать к дому; здесь Спиро, грузно ступая, переходил от одного члена

семейства к другому, проверяя, верно ли я его осведомил. Мне уже поднадоел

повседневный, чуть ли не репортерский интерес Спиро к здоровью моих родных,

точно они были членами королевской семьи, однако он не отступал от своего

обычая, как будто за ночь с ними могло приключиться нечто страшное. Однажды

я из озорства в ответ на его искренние расспросы заявил, что мои родные

приказали долго жить; машина вильнула в сторону и врезалась в пышный

олеандровый куст, который осыпал нас розовыми лепестками и чуть не сшиб меня

с подножки.

- Боже мои, мастеры Джерри! - взревел Спиро, ударяя кулаком по баранке.

- Вы не должны говорить такие вещи! Вы меня испугать, когда такое говорить.

Меня бросить в жар! Никогда не говорить больше таких вещи.

В это утро, убедившись, что все члены моего семейства здоровы, он

достал с сиденья корзиночку, накрытую фиговым листом.

- Вот, - обратился он ко мне, насупившись. - Мой подарки для вам.

Я поднял лист. увидел двух отнюдь не привлекательных, скорченных голых

птенцов и осыпал Спиро восторженными изъявленпями благодарности: по редкому

пушку на крыльях я определил, что это птенцы сойки, а у меня еще никогда не

было соек. Подарок Спиро так меня обрадовал, что я захватил птенцов с собой,

когда пришло время отправляться на занятия к мистеру Кралевскому. Хорошо,

когда наставник не меньше вашего помешан на птицах! Вместе мы провели

увлекательнейшее утро, пытаясь научить птенцов разевать клюв и глотать корм,

тогда как нам полагалось обогащать свою память славными страницами

английской истории. Однако птенцы оказались на редкость тупыми и не

признавали ни Кралевского, ни меня в роли эрзац-матери.

После полудня я отнес птенцов домой на веранду и до самого вечера

добивался от них разумных действий. Увы, они принимали пищу только в том

случае, если я силком открывал им клюв и проталкивал корм пальцем; при этом

они отчаянно сопротивлялись-и их не трудно понять. В конце концов, напичкав

и застраховав птенцов от голодной смерти, я оставил их в корзинке и пошел за

Гайаватой, который явно предпочитал моей комнате веранду в качестве

столовой. Посадив удода на пол, я стал бросать на каменные плиты

заготовленных для него кузнечиков. Гайавата нетерпеливо прыгнул вперед,

схватил первую жертву и проглотил ее с неподобающей поспешностью.

Пока он делал глотательные движения (ни дать ни взять чопорная

престарелая герцогиня, подавившаяся на балу шербетом), птенцы, свесив через

край корзины качающиеся головы, словно два дряхлых старичка, выглядывающих

из-за ограды, узрели его своими мутными глазенками и принялись хрипло

кричать, широко разинув клювы. Гайавата раскрыл хохол и повернулся к ним. Он

никогда не реагировал на требовательные крики голодных птенцов, поэтому я не

ждал от него особого внимания к этим малышам, однако Гайавата приблизился и

с интересом посмотрел на них. Я подбросил ему кузнечика, он схватил его,

убил и, к моему величайшему удивлению, допрыгав к самой корзине, затолкал

добычу в разинутый клюв одного птенца. Оба малыша зашипели, запищали и

захлопали крыльями от радости, сам же удод, похоже, не менее моего был

удивлен своим поступком. Бросаю ему еще одного кузнечика; Гайавата убивает

его и кормит второго птенца. После этого случая я кормил Гайавату в своей

комнате, потом выносил его на веранду, где он замещал кормилицу-сойку.

Никаких других материнских чувств при этом не проявлялось; так,

Гайавата не спешил подхватить маленькие капсулы испражнений, отправленные

птенцами за борт корзины. Заниматься уборкой предоставлялось мне. Досыта

накормив птенцов, удод терял к ним всякий интерес. Я заключил, что

материнский инстинкт пробуждался от тембра их криков, ибо сколько я ни

экспериментировал с другими птенцами, Гайавата совершенно игнорировал их

отчаянные призывы. Мало-помалу сойки стали принимать корм от меня, и, как

только они перестали кричать при появлении Гайаваты, удод забыл о них. Не

то, чтобы сознательно пренебрегал ими, нет, они просто не существовали для

него.

Когда крыло срослось, я снял лубки. Хотя кость была в полном порядке,

мышцы без упражнения ослабли, и Гайавата старался не нагружать крыло,

предпочитая ходить, а не летать. Я начал носить удода для тренировки в

оливковую рощу, где подбрасывал его в воздух, так что ему поневоле

приходилось работать крыльями, чтобы правильно приземлиться. Постепенно

крылья окрепли, Гайавата стал понемногу летать, и я уже подумывал о том, что

смогу выпустить его на волю, но тут удода настигла смерть. В тот день я

вынес его на веранду и приступил к кормлению птенцов, а Гайавата тем

временем направился парящим полетом в ближайшую рощу, чтобы поупражнять там

крылья и закусить новорожденными долгоножками.

Поглощенный кормлением, я не особенно следил за Гайаватой. Вдруг до

моего слуха донеслись его отчаянные хриплые крики. Перемахнув через перила,

я ворвался в рощу. Поздно... Здоровенный, весь в метинах от схваток,

облезлый одичавший кот держал в зубах безжизненное тельце Гайаваты, глядя на

меня большими зелеными глазами. Я крикнул и бросился вперед; кот плавно

повернулся и нырнул в миртовый кустарник, унося добычу. Я побежал за ним, но

попробуй, выследи его в густых миртовых зарослях. Расстроенный и взбешенный,

я вернулся под оливы, где лишь несколько рыжих перьев да сверкающие на траве

рубинами капли крови остались мне на память об удоде. Я дал себе клятву

убить этого кота, если он попадется мне еще раз. Хотя бы потому, что он

являл собой угрозу другим птицам моей коллекции.

Впрочем, траур по Гайавате был вскоре прерван появлением в нашем доме

существа, чуть более экзотического и причинившего нам несравненно больше

беспокойства. Перед тем Ларри вдруг объявил, что отправляется к друзьям в

Афины, чтобы заняться там кое-какими исследованиями. После суматохи,

связанной с его отъездом, в доме воцарилось безмятежное спокойствие. Лесли

по большей части возился со своими ружьями, а Марго, чье сердце временно не

обуревали страсти, занялась лепкой. Уединившись в мансарде, она лепила из

едко пахнущего желтого мыла скользкие кривобокие скульптуры и являлась к

столу в цветистом халате и творческом трансе.

Мама, пользуясь неожиданным затишьем, приступила к делу, которым давно

следовало заняться. Предыдущий год выдался на редкость урожайным для всяких

плодов, и мама часами заготавливала различные варенья и приправы, в том

числе по рецептам ее бабушки, составленным в начале прошлого века. Продукция

получилась отменная, и в просторной прохладной кладовке заблестели

нескончаемые шеренги стеклянной посуды. К сожалению, в один особенно лютый

зимний шторм крыша кладовки протекла, и придя туда однажды утром, мама

обнаружила, что все ярлыки посмывало. Перед ней было несколько сотен банок,

чье содержимое можно было определить, только откупорив их. А потому теперь,

когда семейство предоставило маме краткую передышку, она решила навести

порядок. Так как при этом требовалась дегустация, я предложил свою помощь.

Расставив на кухонном столе полторы сотни банок с вареньем, мы вооружились

ложками и новыми ярлыками и только приготовились начать массированную

дегустацию, как приехал Спиро.

- Добрые дни, миссисы Дарреллы, добрые дни, мастеры Дарреллы, -

пророкотал он, вваливаясь в кухню этаким каштановым динозавром. - Я привези

для вас телеграммы, миссисы Дарреллы.

- Телеграмму? - с дрожью произнесла мама. - От кого бы это? Надеюсь, не

дурные новости.

- Нет-нет, не беспокойтесь, не дурные новости, миссисы Дарреллы, -

заверил Спиро, вручая ей телеграмму. - Я попросить человека на почте

прочитать мне. Это от мистеры Ларри.

- О боже, - сказала мама, предчувствуя неладное.

В телеграмме говорилось всего-навсего следующее: "Забыл сказать что

Принц Джиджибой приедет погостить немного одиннадцатого. Афины чудесны.

Обнимаю Ларри".

- Право же, этот Ларри несносен! - сердито воскликнула мама. - Как он

может приглашать к нам принца? Знает ведь, что у нас нет подходящих комнат

для членов королевской семьи. И самого его нет дома. Кто скажет мне, как

принимать принца?

Она в смятении смотрела на нас, но ни Спиро, ни я не могли посоветовать

ей ничего разумного. И не было даже возможности вызвать телеграммой Ларри,

потому что он, как обычно, отбыл, не оставив адреса своих друзей.

- Одиннадцатое, это же завтра, верно? - продолжала мама. - Очевидно, он

прибудет на пароходе, который идет из Бриндизи. Спиро, вы не могли бы

встретить его и привезти сюда? И захватить молодой баранины для ленча?

Джерри, пойди попроси Марго поставить цветы в гостевой комнате и проверить,

не напустили ли там собаки блох. И пусть Лесли отправится в деревню и

закажет свежей рыбы у рыжего Спиро. Ох уж этот Ларри... Ну, я с ним

поговорю, когда он вернется. Взваливать на меня такую обузу в моем

возрасте-принцев принимать...

Мама бесцельно заходила по кухне, сердито гремя кастрюлями и

сковородками.

- Я привезти георгины из своего садов, чтобы украсить столы. Шампанское

вам нужны? - спросил Спиро, явно считая, что принца надлежит встретить

подобающим образом.

- Ну уж нет. Если он думает, что я готова платить по фунту за бутылку

шампанского, то ошибается. Хоть и принц, а вино пусть пьет такое же, как мы

все, - твердо произнесла мама и тут же добавила: - Ладно, привезите ящик на

всякий случай. Его поить шампанским не обязательно, а вообще может

пригодиться.

- Не волноваться, миссисы Дарреллы, - успокоил ее Спиро. - Я делать

все, что вам пожелаете. Хотите, я снова привезти королевских дворецкого?

Бывшим королевским дворецким был аристократического вида древний

старик, которого Спиро извлекал из небытия всякий раз, когда у нас затевался

большой прием.

- Нет-нет, Спиро, к чему нам такие хлопоты. Как-никак, он является

нежданным гостем, пусть уж не взыщет. Чем богаты, тем и рады... разделит

наши трапезы... и... и если ему не понравится... беда, да и только, -

сбивчиво говорила мама, шелуша дрожащими пальцами горох над дуршлагом и

роняя половину на пол. - Да, Джерри, пойди попроси Марго, чтобы быстренько

пошила новые занавески для столовой. Материал лежит у меня в спальне. Старые

совсем не смотрятся после того, как Лес подпалил их.

В доме развернулась кипучая деятельность. Опасаясь возможных блох,

деревянный пол гостевой комнаты выскоблили почти до белизны; Марго в

рекордный срок сшила новые занавески и повсюду расставила цветы; Лесли

почистил свои ружья и навел порядок в лодке на случай, если принц захочет

поохотиться или совершить морскую прогулку. Румяная от печного жара, мама

сновала по кухне, готовя лепешки, торты, запеканки, пряники, яблочные

пироги, бисквиты со сбитыми сливками, желе и тушеное мясо. Мне всего лишь

было сказано, чтобы очистил веранду от животных и не спускал с них глаз,

сходил постричься и не забыл надеть чистую рубашку. На другой день, одетые

по указаниям мамы, мы все сидели на веранде и терпеливо ждали, когда Спиро

доставит принца.

- Интересно, чей же он принц? - спросил Лесли.

- По правде говоря, не знаю, - ответила мама. - Наверно, из

какого-нибудь маленького штата, где управляют махараджи.

- Какое странное имя-Джиджибой, - заметила Марго. - Ты уверена, что оно

настоящее?

- Разумеется, настоящее, милая, - сказала мама. - В Индии множество

Джиджибоев. Это очень старинная фамилия, вроде... э... вроде...

- Вроде как у нас Смиты? - предположил Лесли.

- Ну, что ты, совсем не такая распространенная. Нет, Джиджибоям

принадлежит прочное место в истории Индии. Они существовали там задолго до

того, как туда приехали мои бабушка и дедушка.

- Вероятно, это его предки организовали великое восстание, -

воодушевился Лесли. - Давайте спросим, не его ли дед изобрел калькуттский

карцер?

- Правда, давайте, - подхватила Марго. - Думаешь, это в самом деле был

он? А что это такое?

- Лесли, милый, не следует так говорить, - сказала мама. - Право же,

надо уметь забывать и прощать.

- Что забывать и прощать? - озадаченно спросил Лесли, не уследив за

ходом маминой мысли.

- Все, - твердо произнесла мама и добавила не совсем понятно: - Я

уверена, что у них были только добрые намерения.

Лесли не успел выяснить, что она подразумевает, потому что на дороге

пророкотала машина и остановилась около веранды под громкий визг тормозов.

На заднем сиденье, весь в черном, с красиво уложенным на голове белым, как

бутон подснежника, тюрбаном, сидел изящный маленький индиец с огромными,

блестящими, словно жидкие агаты, миндалевидными глазами в обрамлении

пушистых ресниц. Проворно открыв дверцу, он соскочил на землю. Его

приветственная улыбка белой вспышкой озарила смуглое лицо.

- Ну вот, мы и приехали, - воскликнул он взволнованно, раскинув тонкие

коричневые руки, будто крылья бабочки, и вспорхнул по ступенькам на веранду.

- Вы, разумеется, миссис Даррелл. Какое очарование. А вы- охотник этого

дома... Лесли. Это, вне всякого сомнения, краса острова-Марго. Вы-Джерри,

ученый, в основном натуралист. Я не могу выразить, какое это для меня

событие познакомиться со всеми вами.

- О-о... конечно... э... э... конечно, мы счастливы познакомиться с

вами, ваше высочество, - начала мама.

Джиджибой охнул и хлопнул себя ладонью по лбу.

- Проклятие! - воскликнул он. - Опять это дурацкое имя! Дражайшая

миссис Даррелл, как мне извиниться перед вами? Принц-это мое имя. Маленькая

прихоть моей матушки, которой хотелось придать царственный ореол нашей

скромной семье, понимаете? Материнская любовь, а? Мечта о том, что сын

вознесется на сияющие вершины, а? Нет-нет, бедная женщина, мы ведь простим

ее а? Я всего-навсего Принц Джиджибой, к вашим услугам.

- О, - вырвалось у мамы; настроенная на общение с членом королевского

семейства, она была несколько разочарована. - Хорошо, но как нам теперь

называть вас?

- Мои друзья, а их у меня несметное количество, - серьезно произнес наш

гость, - зовут меня Джиджи. От души надеюсь, что вы будете звать меня так

же.

Итак, Джиджи поселился в нашем доме-и за то короткое время, что он

гостил у нас, ему удалось вызвать невиданный до той поры переполох и

завоевать наши сердца, как ни один гость еще не завоевывал. Правильная до

педантизма английская речь, учтивость и искренность поведения вместе с

подлинно глубоким интересом ко всем и ко всему делали его неотразимым. Для

Лугареции у него нашлись всевозможные баночки с едко пахнущим липким

содержимым, призванным помогать от ее многочисленных мнимых болячек и

хворей; с Лесли он во всех мрачных деталях обсуждал положение с охотой в

мире, описывая красочные и, по всей вероятности, вымышленные случаи из

практики охоты на тигров и кабанов с его участием. Для Марго он добыл

несколько кусков материи, сделал сари и научил ее, как их носить; Спиро

увлеченно слушал его рассказы о сокровищах и тайнах Востока, о битвах

слонов, украшенных драгоценными камнями, о владеющих несметными богатствами

махараджах. Искусный рисовальщик, он совершенно покорил меня не только

искренним интересом к моему зверинцу, но и тем, что делал изящные маленькие

зарисовки для моего натуралистического дневника-документа, который в моих

глазах был неизмеримо важнее Великой хартии вольностей, книги из Келлса и

гутенберговой Библии вместе взятых и с которым наш взыскательный гость

обращался соответственно. Но сильнее всех была им очарована наша мама: мало

того, что у Джиджи обнаружился неисчерпаемый запас заманчивых кулинарных

рецептов, а также фольклора и историй о привидениях, - с его приездом у мамы

появилась возможность без конца говорить об Индии, где она родилась и

выросла, стране, которую она почитала своей истинной родиной.

Вечерами мы подолгу сидели за большим скрипучим обеденным столом.

Грозди ламп в углах просторной комнаты купались в лимонно-желтых облачках

света, притягивая метелицу мотыльков; лежащие у порога псы (с той поры, как

число их возросло до четырех, им не дозволялось входить в столовую) зевали и

вздыхали, недовольные нашей бездеятельностью, но мы их не замечали.

Бархатная ночь за окнами жила в звонком стрекоте цикад и кваканье древесных

лягушек. В свете ламп глаза Джиджи как будто расширялись, точно у совы, и

наливались чернотой, в которой плескалось таинственное, жидкое пламя.

- Конечно, миссис Даррелл, в ваши дни все было иначе, - начал Джиджи в

один из таких вечеров. - Межрасовое общение не допускалось. Ни в коем

случае, строгая сегрегация, верно? Теперь дело обстоит лучше. Сперва

открылись двери для махараджей, а нынче даже некоторым из нас, простых

индийцев, дозволено общаться и обретать некоторые блага цивилизации.

- В мое время, - отозвалась мама, - особенно нетерпимо относились к

евразийцам. Бабушка даже не разрешала нам играть с ними. Но мы-то, конечно,

играли.

- Детям совершенно чуждо понятие о правильном, цивилизованном

поведении, - сказал Джиджи с улыбкой. - И все-таки поначалу, знаете ли, без

трудностей не обходилось. Так ведь и Рим был построен не в один день. Вы

слыхали про англизированного индийца в моем городе, которого пригласили на

бал?

- Нет, а что с ним было?

- Так вот, он увидел, что джентльмены после танца с леди провожали дам

к их стулу и обмахивали веером. И после бойкого вальса с довольно знатной

европейской леди он проводил ее к стулу, взял ее веер и сказал: "Мадам,

разрешите мне пустить вам ветры в лицо? "

- Похоже на то, как выражается Спиро, - заметил Лесли.

- Помню однажды, - вступила мама, с удовольствием предаваясь

воспоминаниям, - когда я была замужем за главным инженером в Рурки,

разразился ужаснейший циклон. Ларри тогда был совсем маленький. Мы жили в

длинном низком доме, и я помню, как мы перебегали из комнаты в комнату,

старались не дать ветру распахнуть двери. И вот, бежим мы так из комнаты в

комнату, а за нами дом разваливается по частям. Под конец укрылись мы в

кладовой. Когда же после дом все-таки отремонтировали, подрядчик из местных

прислал нам счет, в котором значилось: "За починку задней стороны главного

инженера".

- Должно быть, Индия в ту пору была пленительна, - сказал Джиджибой, -

ведь вы в отличие от большинства европейцев были частью страны.

- О да, - подхватила мама. - Еще моя бабушка там родилась. Когда

большинство людей говорили о родине и подразумевали Англию, мы под этим

словом понимала Индию.

- Наверно, вы много путешествовали, - с завистью произнес Джиджибой. -

Полагаю, вы лучше моего узнала мою страну.

- Буквально каждый уголок, - подтвердила мама. - Поскольку муж был

инженер-строитель, ему, конечно, приходилось много разъезжать. И я всегда

его сопровождала. И когда он строил мост или железную дорогу прямо в

джунглях, я была с ним и жила на биваках.

- Должно быть, это было здорово, - воодушевился Лесли. - Примитивная

жизнь в палатках.

- О да. Я обожала простую бивачную жизнь. Помню, слоны шли впереди с

шатрами, коврами и мебелью, за ними следовали на запряженных быками повозках

слуги с постельным бельем и посудой...

- И это ты называешь бивачной жизнью? - удивился Лесли. - Большие

шатры?

- У нас их было всего три, - объяснила мама, словно оправдываясь. -

Спальня, столовая и гостиная. И сами-то шатры собирали из ковров.

- Все же я бы не назвал это биваком, - возразил Лесли.

- И напрасно, - сказала мама. - Мы располагались прямо в джунглях.

Слышали, как рычат тигры, и все наши слуги дрожали от страха. Один раз они

убили кобру под обеденным столом.

- Это было до рождения Джерри, - добавила Марго.

- Вам следовало бы написать свои мемуары, миссис Даррелл, - серьезно

заметил Джиджибой.

- Ну, что вы, - засмеялась мама. - Какой из меня писатель. Да и как бы

я назвала свое сочинение?

- Как насчет такого названия: "Караван в четырнадцать слонов"? -

предложил Лесли.

- Или: "Через лес на шатровом ковре", - сказал Джиджибой.

- Беда с вами, мальчиками, - строго произнесла мама. - Вам все бы

только шутить.

- Верно, - подхватила Марго. - Я вот считаю, что мама просто

молодец-жить на биваке всего в трех шатрах, а кругом кобры и прочие твари.

- Тоже мне бивачная жизнь! - презрительно фыркнул Лесли.

- Да-да, милый, бивачная. Помню, как-то один слон куда-то запропал, и

нам пришлось три дня обходиться без чистых простынь. Ваш отец был очень

недоволен.

- Вот не думал, что такое большое животное, как слон, могло пропасть, -

удивился Джиджибой.

- Ну, как же, - возразил Лесли. - Слоны сплошь и рядом теряются.

- Во всяком случае, вряд ли вам понравилось бы остаться без чистых

простынь, - с достоинством произнесла мама.

- Да уж, им бы не понравилось, - сказала Марго. - И пусть им все равно,

а мне вот интересно слушать про то, как было в Индии в старину.

- Почему же, - отозвался Джиджибой, - я так нахожу в этом очень много

просветительного.

- Вам бы только смеяться над мамой, - отпарировала Марго. - А я не вижу

оснований вам заноситься только потому, что ваш отец изобрел карцер или

что-то в этом роде.

К чести Джиджи надо сказать, что он чуть не свалился под стол от смеха,

и псы громким лаем отозвались на его хохот.

Но, пожалуй, самой восхитительной чертой Джиджи был горячий энтузиазм,

с каким он брался за любое дело, пусть даже заведомо было ясно, что ему не

суждено добиться успеха на данном поприще. Когда Ларри с ним познакомился,

Джиджи как раз решил стать в ряд величайших поэтов Индии и с помощью одного

соотечественника, кое-как изъяснявшегося по-английски ("Он был у меня

наборщиком", - сообщил Джиджи), начал издавать журнал, называвшийся "Поэзия

для Народа", или "Поза для Нарда", или "Позэя для Надорода"- смотря по тому,

как внимательно Джиджи следил за своим наборщиком. Журнальчик выходил раз в

месяц, в нем печатались творения всех знакомых издателя, и были среди них

весьма причудливые вещицы, в чем мы смогли убедиться благодаря тому, что в

багаже Джиджи нашлось множество неряшливо отпечатанных экземпляров, кои он с

готовностью раздавал всем желающим.

Штудируя их, можно было обнаружить интересные сообщения вроде "Стехи

Сивого Сплендора-кретинский анализ". Приятель Джиджи явно предпочитал

набирать слова так, как они ему слышались в данный момент. А потому

пространная панегирическая статья самого издателя о Т. С. Элисте получила

название "Тээс Элеот- Выдающий Пот". Орфографические новации наборщика

вместе с естественными в любом издании опечатками гарантировали читателю

немало удовольствия, хотя иной раз приходилось и поломать голову. Так, на

вопрос: "Почто Не Черный Пот Лорат? " с налетом старинной речи мало кто

взялся бы ответить; статья же под названием "Рой Камбил, Безболист и Пот"

невольно заставляла читателя недоумевать, куда идет поэзия. Впрочем, Джиджи

ничто не могло обескуражить, даже тот факт, что его наборщик не произносил

букву "эйч" и, следственно, никогда не пользовался этой литерой. Последним

детищем энтузиазма Джиджи был второй журнал (печатаемый на той же ручной

машине тем же беспечным наборщиком), посвященный созданному им учению,

которое Джиджи назвал "факйо"; в первом номере "Факйо для Всех" об этом

учении говорилось, что оно есть "сплав таинственного Востока, соединяющий

лучшее в йоге и факиризме, сообщающий подробности и наставляющий людей как".

Мама была весьма увлечена факйо, пока Джиджи не приступил к

практическому показу. В одной набедренной повязке, весь перемазанный золой,

он часами предавался на веранде медитации или же бродил по дому, изображая

транс и оставляя на полу россыпи золы. Четыре дня он выдерживал строжайший

пост и на пятый день насмерть перепугал маму, упав без сознания с лестницы.

- Право же, Джиджи, - сердито сказала мама, - это дело надо прекратить.

От вас и так ничего не осталось.

Уложив факира в постель, мама принялась стряпать огромные порции

укрепляющего тушеного мяса, однако Джиджи пожаловался на отсутствие

"бомбейской утки"- сушеной рыбы, придающей соусам столь резкий и заманчивый

запах.

- Но ведь здесь на острове ее нет, - возразила мама. - Я спрашивала.

Джиджи повел руками-словно бледно-бронзовые мотыльки вспорхнули над

белой простыней.

- Факйо учит нас, что в жизни на все есть заменители, - твердо произнес

он.

Оправившись в достаточной мере, он посетил рыбный рынок в городе и

приобрел огромное количество свежих сардин. И когда мы возвратились с

приятной утренней вылазки в город, посвященной различным закупкам,

оказалось, что к кухне и ее окрестностям невозможно подступиться. Размахивая

ножом, которым он потрошил рыбу перед тем, как разложить ее для сушки на

солнце перед задней дверью, Джиджи отчаянно сражаются с полчищами мух и ос,

явно слетевшихся к нам со всех Ионических островов. Его уже раз пять ужалили

осы, и один глаз совершенно заплыл. Воздух был насыщен запахом быстро

гниющих сардин, а кухонный стол и полы покрывали сугробы серебристой чешуи и

клочья внутренностей. Лишь после того, как мама, полистав "Британскую

энциклопедию", показала Джиджи статью о бомбиле (в сушеном виде известной на

западном побережье Индии под названием "бомбейской утки"), Джиджи нехотя

оставил идею заменить эту рыбу сардинами. Два дня мама изгоняла из кухни

зловоние с применением горячей воды и дезинфицирующих средств, но и то через

окна время от времени залетали оптимистически настроенные осы.

- Возможно, я смогу найти лучший заменитель в Афинах или Истанбуле, -

заключил Джиджи. - Пожалуй, если испечь и измельчить лангуста...

- Не стоит затруднять себя, дорогой Джиджи, - поспешно возразила мама.

- Мы столько времени обходились без такого блюда, и ничего.

После Корфу Джиджи собирался ехать через Турцию в Иран, где хотел

посетить практиковавшего там факира.

- От него я узнаю много такого, что можно включить в факйо, - сообщил

он. - Это великий человек. Мало кто сравнится с ним в искусстве подолгу

задерживать дыхание и пребывать в трансе. Один раз он был погребен на сто

двадцать дней.

- Потрясающе, - с глубоким интересом произнесла мама.

- Вы хотите сказать-погребен заживо? - спросила Марго. - Заживо

погребен на сто двадцать дней? Какой ужас! По-моему, это противоестественно.

- Но ведь он пребывает в трансе, дорогая Марго, - объяснил Джиджи. - Он

ничего не чувствует.

- Вот тут я не совсем уверена, - задумчиво сказала мама. - Потому-то,

кстати, и хочу, чтобы меня кремировала. А то ведь впадешь в транс, и никто

не догадается.

- Что за нелепости ты говоришь, мама, - вмешался Лесли.

- И вовсе это не нелепости, - решительно возразила мама. - Все теперь

такие невнимательные стали.

- А что еще умеют факиры? - спросила Марго. - . Могут они вырастить из

семени манговое дерево? Прямо на глазах у вас? Я однажды видела такое в

Симле.

- Это элементарный фокус, - ответил Джиджи. - Андраватхи делает вещи

куда посложнее. Например, он специалист по левитации, это одна из причин,

почему я хочу с ним познакомиться.

- Левитация-разве это не карточный фокус? - удивилась Марго.

- Да нет же, - сказал Лесли. - Это когда человек парит в воздухе, как

бы летает, верно, Джиджи?

- Верно, - подтвердил Джиджи. - Замечательное свойство. Многие древние

христианские святые были им наделены. Сам я еще не достиг такого мастерства,

вот и хочу учиться у Андраватхи.

- Как это должно быть чудесно, - восхитилась Марго, - парить, будто

птица. Как интересно!

- Да, это должно быть великолепно, - подхватил Джиджи; глаза его сияли.

- Такое чувство, словно тебя возносит к небесам.

На другой день перед самым ленчем Марго в панике вбежала в гостиную.

- Скорей! Скорей! - кричала она. - Джиджи задумал самоубийство!

Мы выскочили на веранду и увидели, что Джиджи сидит на подоконнике

своей комнаты в одной набедренной повязке.

- Он опять подхватил этот транс, - сообщила Марго, точно речь шла о

заразной болезни.

Мама поправила очки и посмотрела наверх. Джиджи начал слегка

покачиваться.

- Поднимись наверх, Лес, и хватай его, - распорядилась мама. - Живей,

пока я отвлеку его разговором.

Тот факт, что Джиджи молчал, как рыба, явно прошел мимо ее сознания.

Лесли ринулся в дом. Мама прокашлялась.

- Дорогой Джиджи, - пропела она. - По-моему, вам не следует сидеть там,

это неразумно. Почему бы вам не спуститься и не поесть с нами?

Джиджи спустился, однако не совсем так, как того хотелось маме. Он лихо

шагнул в пространство и под испуганные крики мамы и Марго полетел вниз. Со

всего маху он врезался в переплетение виноградной лозы под его окном, и

ягоды посыпались градом на каменные плиты. К счастью, лоза была старая и

жилистая, так что ей не стоило труда выдержать малый вес Джиджи.

- Боже мой! - вскричал он. - Где я?

- На виноградной лозе! - взволнованно крикнула Мapro. - Вы попали туда

в состоянии ажитации.

- Не шевелитесь, мы принесем лесенку, - вымолвила мама.

Мы сходили за стремянкой и извлекли взъерошенного Джиджи из пут лозы.

Он был весь в ссадинах и царапинах, в остальном же не пострадал.

Успокоив нервы глотком бренди, мы с опозданием принялись за ленч. И еще

до вечера Джиджи сумел убедить самого себя, что ему удалась левитация.

- Не запутайся я пальцами ног в этой несносной лозе, так и полетел бы

вокруг дома, - говорил он, лежа на диване, весь в бинтах, но счастливый. -

Замечательное достижение!

- Да, конечно, только я предпочла бы, чтобы вы больше не практиковались

у нас, - заметила мама. - Мои нервы не выдержат.

- На пути обратно из Ирана, дорогая миссис Даррелл, я заеду к вам и

отпраздную мой день рождения, - заверил ее Джиджи. - Тогда вы увидите, как я

преуспел.

- Только не надо повторения сегодняшнего, - строго произнесла мама. -

Вы могли убиться насмерть.

Два дня спустя Джиджибой, облепленный пластырем, но нисколько не

унывающий, отбыл в Иран.

- Интересно, вернется он в самом деле к своему дню Рождения, - сказала

Марго. - Если вернется, устроим ему настоящий праздник.

- Что ж, это хорошая идея, - отозвалась мама. - Такой славный мальчик,

вот только очень... неуравновешенный, очень... рисковый.

- Зато это единственный гость, о котором мы можем сказать, что он нанес

нам летучий визит, - заключил Лесли.



5542534924864393.html
5542637949715810.html
5542736216991528.html
5542864375693488.html
5543003150339558.html